"Комсомольская правда", 16 июня 1985 года.
Вячеслав Щепкин
- Я увидел её совершенно случайно, - вспоминает вожатый Марк Кушниров. - Она сидела среди только что приехавших новичков, на бугорке, вокруг нее была стая ребятишек, мальчишек и девочек, которые заглядывали ей через плечо. Я тоже заглянул. И увидел, что девочка рисует. Вообще-то я не очень люблю такие "аттракционы", когда дети начинают с ходу выказывать свои таланты - в "Артеке" это бывает. Но она действительно как-то здорово рисовала.
Эта девочка была Надя Рушева.
"…Рисовать? Да просто охота такая, забросить всё, всё и рисовать, рисовать, рисовать, - объясняла Надя. - Сколько хочешь и что хочешь… Когда начинаешь рисовать по заданию, всегда что-нибудь не так. Вообще каждая вещь, если самой не нравится, она уже из души вон".
Рисунки - на тетрадных листах, на ватмане, на песке у Царицынских прудов, прутиком на снегу….
За короткую жизнь - свыше 10 тысяч рисунков. Те, что на полях писем, в школьных тетрадях - не в счёт. (А ведь на обыкновенной школьной промокашке умещается, оказывается, больше десяти законченных сценок или фигур). И в каждом рисунке - поразительно точное, летящее её перо, изумляющее и тогда, и сейчас самых строгих ценителей подлинного искусства. "Самая молодая из великих и самая великая из молодых", - говорили о ней.
Но вот - из её письма артековскому другу Алику:
"Насчет "великой" художницы… Ну что ты. Куда там. Ах, Алька, Алька! Смешной ты, славный мальчишка!"
Надя прожила всего семнадцать лет и тридцать шесть дней. Из них тридцать дней - в "Артеке".
"Для меня вся жизнь делится на два этапа: до "Артека" и после", - писала она, вспоминая о том, когда "мы были - как один человек". И о дружбе - "разной: крепкой, обреченной, а от этого ещё более сильной… 30 дней, всего 30 дней. А нам - 15 лет…"
Хорошо и радостно работалось в артековском пресс-центре. Стенгазеты, плакаты, листовки… Кончались краски во фломастерах, и в дело шли краски, мелки, карандаши. А самое главное - рядом были друзья. Их так не хватало после "Артека"! Когда обязательно нужно было расшевелить ребят в классе, зажечь их артековским светом.
"Стала выпускать злую газету про наши дела, - пишет она Алику в Баку. - Устраиваю беседы об искусстве. Приношу свои рисунки. Особым успехом пользовалась серия "Мода от шкурки до мини-юбки". Ребята заинтересовались. Часть из них удалось вытащить в музей изобразительных искусств. Чудаки! Живут в Москве и не пользуются… Если хочешь, чтобы они немного потлели, гори дотла сам… Это страшно трудно, но нужно. Нельзя - только о себе. Ведь правда?"
Нет, "великой художницей" она себя не ощущала. А вот званием "артековки" гордилась всегда. Хотя тут же, на фоне школьных стенгазет, бесед об искусстве, безудержной любви к современным танцам и музыке - глубочайшая работа над иллюстрациями к Пушкину, "Мастеру и Маргарите", "Войне и миру", "Илиаде", "Одиссее"…
"Она была обыкновенной школьницей, - писал о Наде Лев Кассиль, - пока не брала в руки перо и фломастер, и тогда начинались чудеса…"
А вдруг все же тайна - не в "особом феномене" Нади Рушевой, а в самой природе детства, которую нам все ещё только предстоит разгадать, что так легко, свободно и победоносно явила нам Надя Рушева, этот полпред Детства в мире взрослых? Будем помнить слова Чернышевского: гений - это ум, развившийся совершенно здоровым образом. Так, может, творчество Нади не "чудо", не отклонение от норм, а норма, пусть не сегодняшнего, но завтрашнего дня?
И, как когда-то в "Пионерскую правду", летят от юнкора Нади Рушевой в будущее её легкие и такие ёмкие рисунки-послания. Будем же учиться их читать.
Вячеслав Щепкин