Неузнаваемая Рушева

Заметки о псевдодокументальном "творчестве"

       Уважаемая редакция!
        Вы не однажды писали о жизни и творчестве юной художницы Нади Рушевой. 17 лет и 10.000 удивительных рисунков - одни эти цифры, взрывчатые в своём соприкосновении, будут поражать воображение многих поколений.
        Но обращаюсь к вам не для того, чтобы ещё раз удивиться творческому подвигу Нади Рушевой. Пишу, чтоб защитить её доброе имя. Дело в том, что есть художественные произведения, где облик Рушевой искажён до неузнаваемости. Имею в виду роман Э. Пашнева "Девочка и олень" и пьесу А. Родионовой "Девочка Надя". И хоть оба этих произведения новинками не назовёшь (роман выпущен в Воронеже в 1975 году; пьеса опубликована журналом "Театр" (№ 7 в 1976 году), но должной оценки они до сих пор не получили. И, значит, дезинформация читателей (зрителей) продолжается. Книга разошлась по библиотекам. Время от времени узнаешь, что пьеса поставлена ещё одним самодеятельным театром. И всякий раз больно становится от обиды.
        Случилось так, что с искусством Нади Рушевой встретился я поздно. Кстати сказать, узнал о ней впервые из статьи в "Комсомольской правде". Прочитал газету и нашел школу, где училась Надя, познакомился с её родителями. После скоропостижной кончины отца Нади Николая Константиновича мне довелось продолжить систематизацию Надиной переписки. Часть её эпистолярного наследия я подготовил к публикации ("ЮНОСТЬ" №1, 1977г.). Через эти письма и мне, и читателям с особенной силой открылось человеческое обаяние Нади. В полученных потом откликах отмечалась поразительная духовность внутреннего мира художницы, её чистота, искренность.
       В единичных письмах встретились, однако, упоминания о названных уже пьесе и романе. Выведенную в них, неузнаваемую для друзей Рушеву некоторые читатели готовы принять за подлинную Надю. Вот почему окрепла потребность высказаться хотя бы о главном, чем возмущают меня оба произведения.
       На первый взгляд подход к героине в романе и в пьесе различен. Если А. Радионова смело начинает с ремарки о том, что в пьесе изменены все фамилии, кроме Рушевой (читай: Надя показана такой, какой была на самом деле), то Э. Пашнев предваряет роман туманной поговоркой "…пользуясь правом романиста, я многое додумал, обобщил, в результате возникла необходимость изменить фамилии героев, в том числе (?) хотя бы на одну букву. Надя не была исключительным явлением. Просто она, возможно, была первой среди равных".
       Хитросплетения автора разгадать не сложно. Поскольку все, что связано с Надей Рушевой, вызывает трепетный интерес, взять ее имя в роман, мягко говоря, весьма заманчиво. А свое чрезмерно вольное обращение с биографическим материалом Пашнев пытается оправдать заменой фамилии. Не Рушева, а Рощина ( "… хотя бы на одну букву"!). Наведя эдакий камуфляж, дальнейшие усилия автор прямо направляет к тому, чтобы читатель не слишком сомневался подлинности изображаемой Рушевой. За вступлением следует эпиграф - выдержка из классного сочинения Нади. В книге весьма неряшливо (безотносительно к тексту и без каких-либо подписей) даются подлинные рисунки Н. Рушевой. Так достигается иллюзорная достоверность повествования.
       Книга охватывает последние полтора года жизни Рощиной-Рушевой. Пьеса показывает один прожитый ею день. Но истинное отношение авторов к самой Наде и сюжетная основа обоих произведений разительно схожи. Роман как бы продолжает пьесу. Чем в первую очередь интересна "девочка", упомянутая в обоих заголовках? Тем, оказывается, что она влюбляется в своего бывшего артековского вожатого! В романе последний именуется Маратом Антоновичем, в пьесе он Сергей Антонович.
       Замечательный день вместила пьеса: открывается персональная выставка Рушевой в Музее Л.Н.Толстого. Адрес дается точный, но тут же берет старт резвая фантазия драматурга.
       На выставку поочередно отказываются прийти все: Надины одноклассники, подруга, знакомые студенты, журналистка, старый писатель. После каждого нового огорчения Надя звонит в квартиру вожатого. В конце концов она является к нему домой, дожидается Сергея. И наконец вожатый и "девочка" отправляются в романтическое путешествие по заброшенным домам. Сюжетная линия обрывается поцелуем Сергея Антоновича, который отдает при этом пионерский салют. Вот какой он - непосредственный и современный.
       Зато все остальные персонажи скучные и равнодушные люди. Все заняты суетой и всем не до Нади с ее рисунками. И Надя в отместку превращает подругу и прочих своих знакомых в стол, стулья, медвежью шкуру и другие вещи. Правда, к вечеру, смилостивясь при свидании с вожатым, она возвращает потерпевшим их прежний облик. Если учесть, что подлинная Рушева в своем добром творчестве очеловечила даже животных, то символика пьесы выглядит более чем сомнительно.
       В пьесе всячески подчеркивается мнимое душевное одиночество Нади. Но если уж вспоминать тот день, когда летом 1968 года открылась ее выставка в Музее Л.Н.Толстого, то нужно быть точным: выставку посетили и Надины одноклассники, и знакомые студенты, и журналисты, и писатели. Издалека прилетела в Москву артековская подруга и успела осмотреть экспозицию. Единственный, кто не побывал на просмотре, - как упоминает в своих письмах сама Надя Рушева,- это вожатый. Так обстояло дело в действительности.
       Однако в романе Пашнева, как и в пьесе Родионовой, вожатый выводится главным положительным героем. "Духовно ответственный", как он сам рекомендуется, вожатый в начале влюбляет в себя пионерку, а затем, наскучившись игрой, отходит в сторону. И девочке Наде ничего не остается, как умереть.
       Да, как ни кощунственно это звучит, но в романе Надя умирает от неразделенной любви. Трудно такое комментировать. Здесь даже не домысел-измышление. Приведу отрывок из письма-отклика, под которым стоят 26 подписей бывших Надиных одноклассников: "…Её внезапная смерть от болезни, о существовании которой не подозревали врачи, потрясла нас всех. До выпускных экзаменов оставалось 3 месяца. Она много готовилась, волновалась, мечтала о выпускном вечере, и вдруг… А в романе читаем, что Надя умирает от любовных переживаний! Чудовищно!"
       Может возникнуть вопрос: но почему же два разных автора так одинаково построили сюжет? Видимо, и в жизни было что-то сходное…
       В письмах Нади, опубликованных в "Юности", имя вожатого Марка Антоновича Кушнирова самой Надей отнюдь не зашифровано. Ее всегда привлекала среда творческих, интеллектуальных людей. Она действительно посещала семью Кушнирова, киноведа. Была знакома с его женой Родионовой, драматургом. (Родионова и стала нынче автором той самой пьесы "Девочка Надя"…) С этой семьёй общался, разумеется, и писатель Пашнев, собирая материал для своей книги "Девочка и олень".Не оттого ли так схожи странные сюжеты пьесы и романа?
       Грустно и даже неловко писать о такой подоплеке "художественного вымысла". Да полно, уместно ли рассуждать о праве автора (романиста или драматурга) на вымысел, домысел и прочее, когда мы имеем дело с явной фальсификацией жизненной правды. Воздержусь от оценки нравственной стороны подобного "творчества". Напрашивается один горький вопрос: зачем?
       Сказав поначалу, что Надя не была исключительным явлением, что она, возможно, лишь первая среди равных, Э.Пашнев заключает роман высокими словами, сказанными о ней академиком В.А.Ватагиным (в романе - Брагин): "Беспощадная жестокая судьба вырвала из жизни только что расцветший талант гениальной московской девочки. Да, гениальной - теперь уже нечего бояться преждевременной оценки".
       Эта гениальная девочка предстаёт по воле обоих авторов и заземлённой, и ущербной. Творческое начало - основа Надиной жизни - становится у них всего лишь декоративным фоном. Конечно, отобразить творческий путь, тем более процесс трудно. Но авторы вообще не ставят перед собой такой цели.
       "Странно, что автор не захотел использовать богатейший материал из Надиной жизни, не нуждающейся ни в каких вымыслах. Ведь Рушева пережила в себе тысячи разных жизней и всегда говорила: "Я всегда живу жизнью тех, кого рисую".
       Это опять цитата из письма её одноклассников. Это - коллективное свидетельство того, что Пашнев и Родионова подменили не только букву в фамилии, но и саму душу художницы.
       Интерес ко всему, что связано с именем Нади Рушевой, не угасает со временем, а возгорается. Ее творчество - явление общественное. В прошлом году вышел первый альбом Надиных рисунков и разлетелся с прилавков, что называется, в мгновение ока. Вечера, посвященные творчеству Рушевой, проводятся постоянно в разных городах страны. Один из таких вечеров состоялся не так давно в Москве, и вот Большая аудитория Политехнического музея не могла вместить всех желающих. Бытие цельное, прожитое на одном дыхании, отданное высокой цели, закономерно становится звездным знаком в движении многих судеб. Так можно ли смириться с тем, что кто-то в погоне за внешним эффектом и дешевой занимательностью опошляет в своих домыслах дорогое нам имя?

                                                                                                                               Виктор Киселев, Москва